«КОГДА ЖИВОЕ ВСЕ ОТ ВЗРЫВОВ ГЛОХЛО…»

Екатерина Михайловна Назаренко – жительница блокадного Ленинграда, которая все 900 дней провела в голодном городе. Когда мы пришли к ней в гости, первое, что она спросила: «Вы голодны? Проходите на кухню». Напоила сладким горячим чаем с бутербродами и печеньем и только после этого начала свой неторопливый рассказ. Собственные воспоминания перемежались со стихами Ю. Воронова. Изредка Екатерина Михайловна останавливалась, чтобы вытереть слезы и глубоко вздохнуть…

Что может помнить о тех трудных днях Ленинградской блокады 6-летний ребенок? Но, похоже,  память детская такая цепкая, что самые яркие и тяжелые события врезались в нее на всю жизнь и забыть это уже невозможно… Страшное, конечно, было время, вспоминать о нем очень, очень тяжело, но и не вспоминать невозможно. Я гоню от себя мысли, хочу забыть эти годы, но забыть никак не могу, никак. Вот ложусь спать, и до трех-четырех часов ночи все эти картины возвращаются, возвращаются…  Эта боль осталась, и нет сил забыть, выгнать из себя воспоминания.

ХЛЕБ

Забудет ребенок за малостью лет
Блокадные голод и холод,
Но врежется в память из множества бед
Особенно острый осколок…

Наша семья жила в двухэтажном деревянном доме на Крестовском острове, там и застала нас война.  Мама умерла, когда мне был 1 год, с рождения воспитывала меня бабушка, папина мама. Еще с нами жила  крестная – родная дочь бабушки, моя тетя. Вот так мы и жили втроем.

В начале войны были введены карточки, но 8 сентября 1941 года случилось страшное. В Ленинграде были так называемые «Бадаевские» склады, где хранился запас продовольствия и всего прочего для населения на долгое время. Эти склады были полностью уничтожены немцами. Началась блокада, эвакуация, и прежде всего спасали детей. Мы тоже поехали на вокзал, но дорога оказалась перекрытой, и нам пришлось вернуться обратно.

Голодное было время, холодно очень, морозы достигали 42 градусов. Отопления не было, дров не было, электричества не было, канализация не работала, транспорт,  как шел, так и остановился – город жил на выживание, очень было тяжело. Сразу же ликвидировали все продовольственные карточки, продуктов все равно не было, остались только хлебные – 125 грамм на один день. Это, конечно, очень мало, и выжить на эти 125 грамм было невозможно. Да и хлеб был не тот, что сейчас. Это был маленький кусочек, который помещался на ладони. Состоял он из того, что шло раньше на корм скоту: жмых, дуранда, силос. Поэтому хлеб был тяжелый и влажный, но это был все же хлеб – символ нашей жизни, о другой еде мы не знали и, умирая, люди ничего не просили, просили только хлеба. И вот за этими 125-ю граммами люди каждый день с утра стояли в очереди на сорокаградусном морозе. Можно было взять хлеб на 2 дня сразу, но никто не брал, потому что знали, если возьмут – все равно съедят, а завтра – голодная смерть.

БАБУШКА СПАСЛА МЕНЯ

И вот хлебушек этот обязательно завернут в тряпочку и несут домой. Крестная всегда делила его, во-первых, пополам: на утро и на вечер; во-вторых – кусочек мне, кусочек бабушке, кусочек себе. И каждый раз сразу уходила, чтобы не видеть и не слышать, хотя знала, что будет дальше. А бабушка, до сих пор помню ее голос: «Катенька, хочешь хлебца?» Мне было всего 6 лет, конечно, я говорила: «хочу», — что я могла еще ответить?

А голод был такой, что все болело, все внутри слипалось, хотелось что-нибудь проглотить. Хлеб мы не ели, мы его сосали как конфетку. Вам сейчас трудно представить, чтобы дома не было ни крошечки хлеба. И ни один день, а целых 900 дней, два с половиной года. Бабушка моя заморила себя голодом, ее хлебушек съедала я. Я даже не помню, как она ходила, а помню, что она все время лежала в нашей большой комнате. Ни одного стона, ни одного звука я не слышала от нее. Как она терпела эти муки? Для того, чтобы сохранить мне жизнь, бабушка лежала и тихо умирала. Сколько она лежала, я не помню, ведь в детстве трудно ориентироваться во времени, но помню, что, когда она умерла, она была как пушинка, легкая-легкая, и кожи на спине почти н было, одни кости. Ей было всего 52 года…

И после смерти бабушка сохраняла меня – мы ее долго не хоронили, чтобы не отобрали карточки. Она лежала на столе, возле окна. Сколько она так лежала, я не помню, но думаю, что достаточно долго, зимой ведь могилу не выкопаешь. Ближе к весне приехал сын на велосипеде, завернул ее в простыню, привязал к велосипеду и мы отвезли ее на Серафимовское кладбище.

Когда умерла бабушка, тетя попросила, чтобы я называла ее мамой. И я стала называть ее мамой, так всю блокаду мы с ней и выживали.

СПАСИ РИММУ

Да, самым страшным для ленинградцев в блокаду была дистрофия, она как косой косила людей. Дистрофия была трех степеней. Первая степень – человек просто худеет, вторая – исчезает вся жировая прослойка (у меня была 2-я степень), ну, а третью степень вылечить уже было невозможно – происходили изменения внутренних органов, которые приводили к необратимым процессам в организме.

По соседству с нами еще три семьи жили, и я к ним иногда заходила. Помню, в одной семье  на столе долго лежал мертвый мужчина. А вот другая семья мне очень запомнилась. У них была огромная комната, в которой стоял неимоверный холод, лежала умирающая мать троих детей и все время плакала. Моя мама ухаживала за ними, ходила за хлебом. И эта женщина просила: «Валя, спаси Римму, спаси Римму». Римма была старшей, ей тогда было лет 8, а еще были девочка лет 5-6 и мальчик лет трех. Девочка все время плакала и просила кушать. Она сидела на стуле, подложив под себя ручонки, и покачивалась, потому что сидеть на косточках было больно. Помню их красивую печь, и мальчишечку, который стоял возле этой печи, ловил вшей и хрупал – хруп! «Мама, кусить!», хруп! хруп! «Мама, кусить!» Не могу забыть их мать, обливающуюся слезами от того, что самое дорогое в ее жизни, ее дети, умирают на глазах, и она ничего не может сделать. Потом младшие дети умерли, умерла и их мать, а Римму отдали в детский дом. Ее потом нашел отец. Таких семей было много…

Мама рассказывала, что многие матери обезумевали от крика голодных детей, молока-то не было. Они надрезали грудь и поили кровью ребенка, но сами потом умирали.

ВОДА

Еще была проблема с водой, в основном, топили снег, ходить за водой было далеко, да и сил не было. В нашем городе есть место на Неве, где огорожено и написано, что здесь в блокаду люди брали воду. Представьте, как им было тяжело, ведь вода нужна была везде: и на предприятиях, и хлеб испечь. Налеты, бомбежки, вой сирены, ведра и кастрюли привязаны к саням, а люди молча пережидают и берегут силы…

Не думайте, что лезут зря под пули.
Остались — просто силы берегут.
Наполненные вёдра и кастрюли
Привязаны к саням, но люди ждут.

Ведь прежде чем по ровному пойдём,
Нам нужно вверх по берегу подняться.
Он страшен, этот тягостный подъём,
Хотя, наверно, весь — шагов пятнадцать.

Споткнёшься, и без помощи не встать,
И от саней — вода дорожкой слёзной…
Чтоб воду по пути не расплескать,
Мы молча ждём, пока она замёрзнет…

БРАТСКИЕ МОГИЛЫ

Когда все деревянные дома стали разбирать на дрова, нам с мамой дали квартиру на Петроградской стороне. Мы пришли туда, а там ни одной живой души в доме, все умерли. Смерти мы не боялись, нет. Боялись за близких. Дети боялись одни остаться, боялись, что мама не вернется домой. Особенно было страшно, когда налетали бомбардировщики. По динамику неслось: «Внимание, внимание, говорит местный штаб противовоздушной обороны. Воздушная тревога!» – и так несколько раз в день. До трехсот самолетов ежедневно около семи часов вечера прилетали и бомбили жилые районы. Это было ужасно – вся земля тряслась, стекла вылетали из окон, стоял гул неимоверный.

Вокруг все дома были разрушены прямыми попаданиями снарядов, а наш дом на Полозова, 22 до сих пор стоит. Это бабушка меня хранила.

Топить было нечем, и мама, уходя на работу, оставляла меня в ванной. И я с утра до вечера лежала голодная в ванне на перине и ждала ее. Она приходила с работы и первым делом кричала: «Катенька, жива?» — и скорее бежала в ванную: «Жива, слава Богу». Потом брала два бидончика, в один набирала снег, в другой – угольки и топила буржуйку. Попьем мы кипяточку и хлебушка поедим. Вот так мы и жили.

Конечно, много народу умирало. По улице Ленина постоянно шли грузовики, груженные трупами, хоронить было сложно, поэтому морги были везде : и в подвалах, и во Дворце пионеров, и даже в Зимнем дворце. Люди умирали, их выносили на улицу. По городу ездили специальные машины, забирали покойников и увозили на Серафимовское или Пискаревское кладбище. Многие люди, предчувствуя смерть, сами шли ближе к кладбищу, дорога туда была усыпана телами, ведь многие не доходили, умирали. На кладбище работали саперы из ПВО, которые взрывали землю, и в эти рвы сгружали трупы и зарывали.

Над ним оркестры не рыдали,
Салют прощальный не гремел,
А так как досок не достали,
Он даже гроба не имел.

И даже собственной могилы,
Ему не довелось иметь.
У сына не хватило б силы,
Его б свалила тоже смерть.

Но тут другие люди были,
И сын пошел с лопатой к ним
Все вместе к вечеру отрыли
Одну могилу – семерым.

И знали люди, обессилев,
Но завершив печальный труд
Могилы общие в России
Недаром братскими зовут.

ТРАВКА-КРАПИВА

Еще я хочу рассказать и хорошем, о том, что детей не забывали. Старались из последних сил, чтобы облегчить их страдания. Новый год отмечали, праздники разные устраивали. Дело было к весне, маму забрали в больницу, а меня – в круглосуточный детский садик. Там проходил праздник, и я была крапивой. На меня надели зелененькое платьице из марли, и я читала стихотворение, которое помню до сих пор.

Я травка-крапивá, презлая трава,
Собою некрасивая и неказистая,
Но лишь кто до меня рукою коснется,
Тому, чур, не плакать, тотчас обожжется.

Представляете, я не помню, чем нас кормили, но этот стишок помню до сих пор, хотя 70 лет прошло. Как мы ждали лета! На колени вставали и ели траву. Все скверы, парки, были засажены капустой. На Исаакиевской площади такая капуста была! В Ботаническом саду жителям бесплатно раздавали рассаду, глазки картофеля. Из глазков замечательная картошка вырастала! Лебеду и крапиву официально разрешено было продавать пучками, как сейчас петрушку, укроп. Это было такое объеденье – щи с крапивой и лебедой!

Еще помню, когда выписали из больницы маму, и она пришла за мной в садик. Я побежала к ней, но, когда увидела, спряталась за воспитательницу и кричала, что это не моя мама. Я не понимала и не знала, что от голода у людей начинается водянка: у нее распухли руки, ноги, лицо, и к тому же была стрижена наголо из-за вшей. А она смотрела на меня и плакала…

Сколько же переживаний было у наших мам…

ПОСЛЕ БЛОКАДЫ

В блокаду некоторые школы работали, но, в основном, учеба началась в 1943 году. 1-4 классы пошли на учебу с 10 сентября, а старшие классы – на месяц позже.

Учиться было тяжело, света не было, только керосиновая лампа. Я просила маму показать мне строчку, где писать – у меня из-за контузии зрение было слабое. Учились мы, наверное, плохо, у меня только по пению было «отлично».

После блокады мне сказали, что с дистрофией 2-й степени я не выживу, если ежедневно не буду пить парное молоко. Мы купили корову и с Крестовского острова шли с ней пешком до Коломяг. Вбили кол, привязали корову. Вначале построили сарай, потом дом. Так выходили меня после войны. Сейчас дома уже нет, там улица Парашютная проходит. Но те 5 берез, которые мы посадили возле дома, стоят до сих пор, как память о тех, кто отдал свои жизни, чтобы вы не знали ужаса войны.

В праздники победы мы идем на кладбище, каждый старается что-нибудь принести: кто конфетку, кто еще что-нибудь, а я всегда несу хлеб, так и не доставшийся моей дорогой бабушке. Низко кланяюсь ей за то, что спасла мне жизнь. Если бы не она, я бы столько не прожила.

Блокады нет
Но след блокадный в душах
Как тот неразорвавшийся снаряд.
Он может никогда не разорваться,
О нем на время можно позабыть
Но он в тебе
И нет для ленинградцев
Саперов, чтоб снаряд тот разрядить.

НАДО ЖИТЬ

Главной  чертой ленинградцев всегда была доброта, сострадание: если кому-то рядом было плохо, они уже о себе не думали, должны был помочь. Вот идет впереди человек, падает. Подойдешь: «Тетенька, Вы живы?». А видно было по глазам: если глаза шевелятся, значит, жив. Поможешь встать, дойти до дома. Даже хлеб отдавали не раздумывая, спасая другого. И сейчас, когда кто-то приходит в гости, мне прежде всего хочется накормить, все кажется, что он голодный.

У людей был огромный запас доброты, помогали друг другу, потому и выжили. Нельзя было пройти мимо, если кому-то нужна помощь. Помню, пленных немцев вели по Каменноостровскому. Казалось бы, после всего пережитого ленинградцы должны были разорвать их на кусочки! А они стояли, плакали и бросали хлеб. Ведь шли совсем мальчонки, такие маленькие, такие жалкие.

Я и сейчас не могу пройти мимо человека, если ему плохо. Пусть это даже пьяница валяется, я обязательно подойду и спрошу, может, чем помочь надо.

Когда живое всё от взрывов глохло,
А он не поднимал ни глаз, ни рук,
Мы знали: человеку очень плохо.
Ведь безразличье хуже, чем испуг.

Мы знали: даже чудо не излечит,
Раз перестал он жизнью дорожить.
Но был последний способ — взять за плечи
И крикнуть человеку: «Надо жить!»

Приказом и мольбой одновременно
Звучал тот полушёпот-полукрик.
И было так: с потусторонним пленом
Вновь расставался человек в тот миг…

И если вдруг от боли или муки
Я стану над судьбой своей тужить,
Ты, как тогда, на плечи брось мне руки
И, как тогда, напомни: «Надо жить!..»

Нас уже совсем мало осталось, но наша жизнь продолжается в вас. Помните об этом, будьте достойны этой памяти.

На следующий день после нашей встречи скорая помощь увезла Екатерину Михайловну в больницу. И через 70 лет война отозвалась сердечной болью…

Ирина ШАМСИРОВА

Рассказать друзьям:

|

Рубрика: память | Автор: | 2 комментария

2 комментария: «КОГДА ЖИВОЕ ВСЕ ОТ ВЗРЫВОВ ГЛОХЛО…»

  1. Юрий Звягин говорит:

    С чувством написано. Но вот только зачем же было столько повторов слов в тексте оставлять? «Поэтому хлеб был тяжелый и влажный, но это был все же хлеб – символ нашей жизни, о другой еде мы не знали и, умирая, люди ничего не просили, просили только хлеба» — три «хлеб» в одном предложении! Нет, я понимаю все про усиление, но это уже перебор. Стилистику никто не отменял и при передаче чужой речи

  2. Татьяна говорит:

    Я знакома с Екатериной Михайловной, ее дочь Наталья — моя одноклассница, и я часто бывала у них дома. Помню меня поразило, что, положив в стряпню маргарин, Екатерина Михайловна начисто выскоблила обертку от каких то миллиграммов маргарина, которые тоже положила в тесто. Я удивилась — семья была довольно состоятельной, и эти крохи ничего не значили, но пережитая блокада оставила след в привычках и выстроила свою шкалу ценностей, когда невозможно выбросить даже самую малость, ведь когда то от этого зависела жизнь. Дай бог здоровья Екатерине Михайловне и другим блокадникам, прошедшим через этот ад и оставшимися порядочными людьми.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *